В Орловско-Курском сражении мы победили. Гитлеровские войска были остановлены, измотаны и обескровлены, они выдохлись. Однако наша победа в Орловско-Курском сражении была не рядовой победой. В этом сражении мы добыли победу над гитлеровцами в Великой Отечественной войне.
Такие примеры в нашей истории, где наши предки добывали победу над супостатом, не пуская его или изгоняя из Земли Русской, есть. Победа Александра Невского на Чудском озере, где были разбиты рыцари-крестоносцы. Победа Дмитрия Донского на Поле Куликовом, где были разбиты орды Мамая. Войска под командованием Михаила Кутузова в сражении на Бородинском поле сорвали победоносные планы Наполеона.
Немецкий фельдмаршал Иодль, командующий группировкой немецких войск, вынужден был признать, что исход Орловско-Курского сражения будет определять не только судьбу войны на Восточном фронте, но и судьбу самой Германии.
Таким образом, к пятому июля 1943 года сложилась самая напряженная и ответственная обстановка в ходе Великой Отечественной войны.
В первый период жизни на переднем крае было ощущение какой-то диковатости. Каждый взрыв снаряда или мины, пулеметная очередь, вызывали дрожь. С течением же времени в нашу жизнь пришло осмысление и относительный покой, которые вошли в нашу жизнь как необходимость. Вместе с этим вырабатывалось обостренное чувство осмотрительности и осторожности. Рванул снаряд или квакнула мина, прошла пулеметная очередь воробьиным чириканьем - значит, они еще не твои, и ты жив. Своих из этого набора ни один солдат не видел и не слышал, ибо не было времени на осознание, твое это или не твое, так как все это длилось лишь мгновения.
Чувство опасности было постоянным. Никто не хотел умирать преждевременно, но слез не лили, в истерику не впадали.
По возрасту мы были еще пацанами, однако твердо знали, к нам пришел смертельно опасный враг. Поэтому с ним надо было поступить как с врагом: или изгнать его с нашей земли, или уничтожить. Третьего не дано.
Окопная жизнь солдата регламентировалась тем, что придумывали и решали в штабах с одной и другой стороны. Солдат же действовал, сообразуясь с той обстановкой, какая складывалась в данный момент. В дневное время движение по траншее или в окопе с поднятой головой выше бруствера, было смертельно опасно. Даже в ночное время места, засеченные противником, прочесывались пулеметными очередями. Поэтому осторожность была не лишней. Оружие солдат содержал так, что оно всегда было готово к действию.
Что же представлял собой передний край. Это узкая полоска земли, изрытая траншеями, окопами и блиндажами. Сзади, в тылу, территория наша, впереди - нейтральная полоса, на которую выносилось боевое охранение. Ширина нейтральной полосы была разная и зависела от условий местности. Иногда она была настолько узкой, что было слышно, как пиликают на губной гармошке в немецких окопах. Это они любили.
Можно сказать, что передний край был, пусть временным, но солдатским домом со всеми удобствами и неудобствами. В нем он бодрствовал и отдыхал, в нем он ел и приводил себя в порядок, переживал горе утрат товарищей и радовался весточкам из дома.
Вот в этих условиях мы и устраивали свою солдатскую жизнь, помогая и, если требовалось, выручая друг друга. Поэтому нытиков с претензиями на лучшее среди нас не было. Мы довольствовались и принимали то, что было.
В боевых условиях на переднем крае находилось немногим более сорока процентов личного состава частей, остальные же - порядка шестидесяти процентов - составляли: штабы, службы материального, боевого, продовольственного и медицинского обеспечения. Они являлись службами управления и обеспечения личного состава, находящегося на переднем крае.
Какова же была жизнь солдата на переднем крае? Что кушал солдат?
Доставка пищи на передний край, было дело хлопотное и во многих случаях небезопасное, ибо малейшее движение на "передке" вызывало огонь со стороны противника. По возможности кухня подъезжала поближе к переднему краю, а дальше доставка шла в термосах, а затем по окопам в солдатские котелки.
Если невозможно было доставить горячую пищу, доставляли сухой паек. В этом вопросе надо отдать должное американским консервам. Они были запечатаны в квадратные банки: открыл ее, выбил сколько надо, отрезал, положил на хлеб - вот и бутерброд. В солдатском же вещмешке про запас всегда был сухарь и кусочек сахара. В употребление шли и трофейные продукты.
В солдатский паек входили и наркомовские сто грамм водки. Сто грамм были хорошим средством для снятия стресса и как-то на время выводили наше самочувствие из ощущения той жестокой и опасной обстановки, в которой мы находились.
Неприхотливость жизни нашего солдата была поразительна, его терпению и сообразительности можно было только позавидовать.
На фронте помыться и побриться для тех, кто уже брился, было тоже делом непростым. У каждого солдата была фляжка, в которой содержался запас воды для питья и умывания лица. Использовали малейшую возможность помыться по пояс и даже кое-что простирнуть в ручьях и колодцах, которые попадались на пути, правда, если позволяла обстановка.
Жестокую борьбу мы вели с таким насекомым как вошь. Ох, и напасть! Мы знали о том, что вошь является переносчиком сыпного тифа и это был для нас враг номер два, которого тоже надо было уничтожать.
Несмотря на трудности в вопросах поддержания санитарного состояния, мы регулярно приводили себя в порядок и грязью не зарастали, бородатых тоже не было. А то, что случая заболевания сыпным тифом я не припомню, говорит о том, что наши усилия по содержанию себя в относительной чистоте даром не пропадали.
Отдыхать и спать солдату, как и любому человеку, тоже было надо. Для сна солдат использовал и ночное, и дневное время, когда было потише, а оно было не часто. Рванул снаряд, лопнула мина, прошла пулеметная очередь воробьиным чириканьем - вот и улетел сон, как стая воробьев при появлении ястреба. Но были и крепкие ребята. Рвануло, вздрогнула земля, он проснулся, завернул пару забористых слов, повернулся на другой бок и снова захрапел.
В качестве постельной принадлежности, которая отвечала всем требованиям такого предмета, служила незаменимая солдатская шинель. Солдат клал ее под бок - вот и перина, клал под голову - подушка, ею укрывался - вот и одеяло. Такое гениальное творение было у солдата - солдатская шинель.
Безусловно, комфортными условиями все это не назовешь, особенно когда роешь окоп, а через полметра появляется вода. Из обуви, для пехотинца, я считал лучшей ботинки с обмотками, обулся и ходи неделю легко и без потертости ног.
Все эти неудобства надо было перенестиь и перетерпеть. И ничего, переносили, и что характерно, без жалоб и сетования на судьбу.
Мы понимали, что если поддаться чувству грусти, тоски, то до беды один шаг. Поэтому мы с этим неприятным психологическим явлением вели коллективную борьбу. По возможности собирались и вели разговоры о нашей прошлой жизни и, конечно, анекдоты, без них никак.
Однако было неизбывным чувство оторванности нас от родных и близких, сомнение, будет ли встреча с ними. Вопрос "Когда?" постоянно был в сознании каждого, но ответа на него никто дать не мог. К тому же у нас были любимые, а порадоваться любви и разделить ее было не с кем. Все были далеко. А впереди была нейтральная полоса и противник. Поэтому необходимо было преодолеть эти препятствия, чтобы встретиться и обнять родных и близких.
Очень тяжело переживали гибель товарищей, это сильно било по нервам. Трудно воспринималось: вот человек был рядом, и вдруг его нет.
Это, конечно, все вызывало грусть и тоску, но отчаеванию и панике, мы не поддавались.
Вместе с этим мы умели и радоваться. Радость была в нашей жизни и нами принималась вся до капельки. Самую большую радость приносил маленький треугольник - письмецо, который присылали нам родные и близкие. По-моему, нет еще мастера пера, который бы полностью описал психологическое состояние солдата, получившего в окопе письмо. Этот маленький треугольничек приносил не только слова, он развертывал всю картину прошлой жизни солдата, поэтому каждый из нас все это переживал заново.
Полученные весточки из дома прочитывались солдатами десятки раз. Они вызывали разговоры, особенно с обсуждением родных мест, где лучшие леса, березовые околки, речки и озера с хорошей рыбалкой и охотой.
Я всегда подчеркивал, что в наших краях такая красота от огоньков, цветущих алой скатертью по ложбинам, и цвета черемухи, укрывающего белым покрывалом берега нашей речки Барнаулки, от вида и запаха которой у нас, ребятни, и то дух захватывало, красивее этого в мире ничего нет. Да и как могло быть, если в конце учебного года наша школа внутри вся была алой от огоньков.
Большую радость приносили маленькие, но на вес золота, посылки из тыла. Они приходили не на конкретный адрес, а солдату-защитнику. Их приносили нам в окопы. В них находились вышитые кисеты с махорочкой, платочки, полотенца, вязаные рукавички, носки и многое другое. Чего стоил только один запах дома от посылок, было чему радоваться.
Самое же главное - с посылками приходили просьба и наказ победить врага и надежда, что мы вернемся живыми. Все это заключалось в словах: "Родные! Мы ждем вас с Победой!"
Солдат ведь есть человек плоть от плоти. Поэтому все эти радости воспринимались со слезами на глазах. Надо было видеть солдата, дымящего самокруткой из бийской махорочки. С ее дымком из сознания уходило много печального. А по выражению лица его создавалось впечатление, что он ушел в другое измерение жизни.
Вместе с этим в нашем сознании креп протест: "Фриц, тебя никто не просил, ты сам приперся, да еще и с войной, но мы тебя все равно достанем и вышибем с нашей земли, не захочешь этого - уничтожим".
Передний край был тем решетом, через которое, с невероятной быстротой, "просеивались" солдатские жизни. Бывало и так. К вечеру прибыл солдат на передний край, а днем спрашиваешь, где он. В ответ - там. Это значило - или на захоронение, или в госпиталь отправили, третьего пути не было.
Немцы иногда пытались сагитировать нас своими листовками о сдаче в плен. Наше презрение к этой агитации было всегда однозначным, и выражали мы его чисто по-русски: "Ах, : ты фриц не хочешь?" - Коротко и ясно.
В то лихолетье все беды нависли над нашей страной. Народ выдерживал неимоверную тяжесть труда. Мы, солдаты, сдерживая натиск врага, стояли насмерть.
По замыслу противника наше государство должно было рассыпаться как карточный домик. Но получилось все наоборот. Все эти невзгоды сплачивали нас в одну неразрывную многонациональную семью. Все сжалось в одну пружину жизни - удержаться, выстоять и победить. Вставала в полный рост одна необходимость - победить врага во что бы то ни стало. Другого пути у нас просто не было.
Такая обстановка сложилась к середине Великой Отечественной войны. Подходило время начала решающего Орловско-Курского сражения.
По линии "солдатской почты" кое-что до нас доходило. Видя, как напичкан передний край огневыми средствами и чувствуя какое-то подспудное движение, мы, солдаты, понимали и знали: быть грому и буре, как это и случалось после затишья.
Морально к этому мы уже были готовы. Необходимо было глубже врыться в землю, под ее защиту, что мы и делали с полной отдачей сил, ибо знали, что от этого зависит, быть живым или не быть.
Первого июля 1943 года через боевые порядки нашего 207 полка прошли разведчики из очередного поиска. Мне удалось перекинуться с ними парой слов. На вопрос "Ну как?" лаконичный ответ: "Зацапали". Взятый разведчиками "язык" оказался сапером.
На солдатском "совете", взвесив все это, пришли к выводу о том, что должен делать сапер на нейтральной полосе. Первое - ставить мины, но их там и так было понатыкано не счесть. Значит, второе - снимать мины и делать проходы для солдат и техники. А раз так, готовься, солдат, встретить гром и бурю. Вместе с тем мы знали, что наши штабы находятся в состоянии потревоженного улья, где все жужжит и движется.
Ожидаемый нами гром грянул.
Пятого июля 1943 года между двумя и тремя часами ночи над нами вдруг полыхнуло и загрохотало. Вся эта лавина артиллерийского огня обрушилась на передний край и дальше вглубь обороны немцев.
Сидя в окопах и наблюдая эту "адскую" картину, мы поняли, что наши наносят упреждающий удар по немцам. Этим ударом был нанесен урон личному составу немецких войск и боевой технике, нарушена система связи и спутаны планы немецкого командования.
Позже мы по-солдатски оценили значение этого удара. Не будь нанесен упреждающий удар, бои на Орловско-Курской дуге был бы для нас более тяжелыми, что мы испытали на себе в ходе боев. Во время артиллерийской подготовки, разговаривая между собой, сходились в одном мнении: "Вот дают прикурить фрицам".
Такая артиллерийская "музыка", конечно же, поднимала наше солдатское настроение. Был такой случай. После окружения нас собрали, подъехал генерал и задает вопрос: "Возьмете город?", а мы у него спрашиваем: "Артиллерия будет?", он отвечает - "Будет", - "Тогда возьмем". Недаром артиллерию называли богом войны.
Когда закончилась артиллерийская подготовка и наступило затишье, то оно свалилось на нас психологическим грузом, от тяжести которого становилось невмоготу. В воздухе витал один вопрос: "А что дальше?"
Дальше не заставило себя долго ждать. Того же дня, пятого июля, часов в пять утра, на наш передний край обрушилось само небо.
Началось Орловско-Курское сражение. Все слилось в непрерывный гул и грохот. Земля, поднятая взрывами, гарь от взрывов закрыла солнце, и оно просматривалось бледным кругом. Все вздымалось и рушилось вокруг. В этой обстановке у солдата один маневр - поглубже в землю под ее защиту, и одна молитва - не выдай и защити, родная.
Когда вал артиллерийского огня скатился к нам в тыл, то перед нами предстала безрадостная картина. Поле, которое до артподготовки было зеленым, стало черным, перепаханным взрывами вдоль и поперек.
Казалось, что здесь уже нет ничего живого. Однако тут же засверкали лопатки, полетела земля. Это солдаты начали готовиться к предстоящему бою, и, конечно, мы знали, что этот бой будет упорным и жестоким. Наступал момент, когда от исхода Орловско-Курского сражения зависело очень многое. Мы все это хорошо осознавали.
Начались бои на Орловско-Курской дуге, которые длились пятьдесят дней и ночей.
Наш 207 гвардейский полк со стороны города Орла оказался на острие главного удара. Немцы пошли на нас валом, впереди танки, за танками пехота.
Каково же было состояние солдата, и с чем его можно было сравнить, когда солдат видел, как на него наваливалась, такая грохочущая и стреляющая лавина.
Все сжималось в один комок - уцелеть самому и не допустить прорыва немцев в свои окопы. Действиями солдата управляли его сознание и инстинкт. Все зависело от того, какая опасность ему грозила. Сказать, что эта лавина была страшной - значило - ничего не сказать.
И вот мы встретились глаза в глаза, ствол в ствол. С танками управлялись молодцы-артиллеристы, но и мы, пехотинцы, тоже кое-что рвали и жгли. Однако главная наша задача была в том, чтобы отсечь пехоту и не допустить ее в свои окопы. Ибо танк без пехоты - это полбеды.
Несмотря на наше упорное сопротивление, мы первого удара немцев не выдержали и стали отходить. Но этот отход не был паническим отступлением. Мы дрались за каждый метр нашей земли, и немцам без боя даром они не доставались.
Оседлав третий рубеж нашей обороны, мы, что называется, уперлись, вгрызлись зубами в землю. Дальше отступать нельзя. Из создавшейся обстановки нам было ясно одно, если нас немцы сомкнут, то все, хана и будут самые печальные последствия.
Серьезность обстановки можно было объяснять кому угодно, но не нам, солдатам. Мы ее сами видели, и нам без объяснений было ясно, что наступил решающий момент в ходе Великой Отечественной войны. Начались упорные, затяжные бои, в ходе которых мы не раз вспоминали, а что, если бы не был нанесен по немцам упреждающий удар.
Для нас, солдат, находящихся на переднем крае, время суток перемешалось настолько, что трудно было сориентироваться во времени. Немцы напирали изо всех сил, не считаясь ни с какими потерями в живой силе и технике. Расчет был у них один - сломить сопротивление советской армии, овладеть ситуацией и выйти на оперативный простор. Заняв прочную оборону, мы изматывали гитлеровцев, уничтожая их живую силу и боевую технику, чем и срывали их планы.
Передний край - это не трибуна для выступлений и не зал для заседаний. Однако в ходе тяжелых и непрерывных боев мы находили возможность сойтись и поговорить между собой о том, как мы жили, и как живут наши в родных краях. Строили планы будущей жизни, а о том, что победа будет за нами и гитлеровцев рано или поздно мы разобьем, не сомневались.
А вот тема возможной гибели любого из нас обсуждению не подлежала. Безусловно, об этом думал каждый солдат, но только наедине сам с собой. Надежда, что выпадет удача вернуться домой к родным, никого не покидала.
В нашем солдатском обиходе большое, я бы сказал, огромное, значение имело маленькое слово, состоящее из четырех букв: "НАДО". В этом слове был заложен весь солдатский патриотизм, долг и обязанность перед Родиной по ее защите, если потребуется, даже ценой самой жизни. Нам НАДО было остановить врага, выгнать непрошенного гостя с нашей земли. Если же он этого не хотел и сопротивлялся, то его НАДО было уничтожить. Самое же главное - нам НАДО было сдержать слово, что мы вернемся с победой, данное тем, кто нас провожал на войну защищать Россию. Маленькое слово НАДО определяло всю солдатскую жизнь на фронте.
Бои на Орловско-Курской дуге продолжались. Пыл и спесь с немцев мы понемногу сбивали. А после того, как они были разбиты в танковых боях под Прохоровкой, мы почувствовали - все, фриц выдохся. В сражении под Прохоровкой была разбита основная танковая армада немцев, стянутая на Орловско-Курскую дугу. Это было самое масштабное сражение с применением большого количества танков. По жестокости оно превосходило все мыслимые границы. Танки сходились лоб в лоб и буквально "грызли" друг друга гусеницами.
В этих, казалось бы, невероятных условиях, солдат, находясь в окопе, меняясь до неузнаваемости в лице, сжимая зубы до хруста, стоял насмерть и выстоял. Все, что хотело проутюжить его окопы, было взорвано и сожжено.
В часы затишья, а они были редкими, ведя разговоры о войне и обсуждая житейские вопросы, солдат высказывал свое мнение и давал характеристику своим командирам, и, как правило, довольно точную. С большим уважением солдаты отзывались о генералах Ватутине и Горбатове, говоря, что эти командующие правильные, берегут солдат и зря на смерть не пошлют. Это была высокая солдатская оценка и скупая мужская похвала. О некоторых отзывались нелестно, таким был важен результат, а сколько солдат положили - значения не имело.
Планируя очередную операцию маршал Рокосовский приказал генералу Горбатову развернуть его армию в заданном направлении. Генерал Горбатов возразил, говоря, что это приведет к лишним потерям, я хоть и по стойке смирно стоять буду, но армию на смерть не пошлю. Зная об этом инценденте, мы солдаты в один голос, говорили, что генерал Горбатов действительный отец солдату. Мы считали, некоторым командирам надо было бы знать о том, что в условиях войны: повышение по службе, получение орденов и медалей, есть не только их труд и умение, это есть еще труд, пот и кровь, а в ряде случаев, и жизнь солдат.
Через некоторое время нашу дивизию сняли с передовой и отправили на пополнение. Честно говоря, отводить-то практически было некого. Печально, но факт оставался фактом.
После прорыва обороны под городом Севск и освобождения города Орел, за что был дан первый салют Победы, положение на Орловско-Курской дуге изменилось. Фланги ее стали выпрямляться в сторону запада. С этого момента наше движение было только в едином направлении: "Вперед на Запад!" Этот призыв засверкал везде: на снарядах и бомбах, на пушках, танках, самолетах и даже на простых повозках. Боевой дух был поднят. Даже лица солдат стали светлее.
В Орловско-Курском сражении наши солдаты одержали победу над немцами. Можно сказать, что в этих боях они добыли победу в Великой Отечественной войне. Зажглась звезда Победы, свет которой освещал путь солдату до момента водружения знамени Победы над Рейхстагом.
Победа в Орловско-Курском сражении досталась не легко. Была большая кровь и большие материальные потери. Позволю себе привести в качестве подтверждения две цифры. В боях на Орловско-Курской дуге потери в бронетехнике с нашей стороны составили около 6 000 единиц. Потери же лично состава солдат и офицеров перевалили за миллион.
В этом сражении мы, солдаты, стояли насмерть и выполнили свой солдатский долг до конца. Несмотря на те большие потери, свидетелями которых мы стали, наш боевой дух не был сломлен. Солдаты твердо знали, что это сражение нам проиграть никак нельзя. И если бы могло свершиться чудо и встал солдат, павший в этом сражении, то на вопрос к нему, может, надо было сделать что-то по-другому я уверен , ответ был бы однозначным - все было правильно.
Просто было так НАДО.
Таков был бы ответ Героя.
Потомки!
Склоните головы в память о тех, кто добыл победу в Орловско-Курском сражении. Они все были героями, достойными своего солдатского звания.
Честь им и слава!
