После прорыва обороны под Севском мы выбили немцев из очередного села. Оно, как и предыдущее, было, в основном, сожжено.
Идем мы по улице, соблюдая определенную предосторожность. Смотрю, у уцелевшего домика стоит старенькая бабушка, по-деревенски сложив руки под фартуком, так всегда делала моя бабушка в деревне, и смотрит на нас.
Я подхожу к ней, без всякой мысли, просто по какому-то наитию, снимаю с плеча шинель - она была в скатке - и подаю бабушке, говоря, в хозяйстве пригодится. Она, выпрастав руки из-под фартука, приняла мою шинель со словами: "Храни тебя Бог, сыночек".
Когда я вернулся к ребятам, то посыпались реплики: "Ну, теперь за тебя есть кому бога молить, чтобы ты остался жив". Может быть, отмолила меня та бабушка, спорить не буду. Лица ее я как-то не припомню. А вот старческие изработанные руки, которыми она взяла шинель, я в свои восемьдесят три года вижу как наяву. Может, ее молитвы и ее руки, которыми она осеняла себя крестным знамением, отвели лихолетье от меня, и я остался жив. А ведь быть год "на передке" - это вам не фунт изюма съесть.
Может, покажется странным, но у многих из нас были так называемые "охранные письма Господни". Их нам давали дома. И мы не афишировали, но они у солдат были. Надежда на то, что я останусь жив, была не последней у каждого из нас. Кроме этого, как христиане, мы питали надежду на то, что Господь нас в беде не оставит, а вера, как известно, большая сила.
А иначе как можно было воевать без надежды на то, что мы победим и я останусь жив. Эти понятия и надежды всегда согревали душу солдата.
Вот тут есть над чем и подумать.
