[ Оглавление ] В ее жизни печальные и радостные события происходят дважды. Только рождение ребенка не повторилось. Выйдя замуж первый раз, Клавдия родила сына-богатыря. Да вот беда, умер он через девять месяцев. Больше детей у нее не было.
В доме Карыповых все вставали с первыми петухами. И взрослые, и малые дети. Хватало забот по горло. Хозяйство хоть и небольшое, однако постоянно требовало рабочих рук. А все равно досыта не ели, в бархат не одевались. Но и Христа ради не просили.
У хозяйки Домны Михайловны в хате пятеро детей, да девятерых похоронила. Старшие - при деле: подметали и мыли пол, дровишки к печке подносили, птицу и скотинку кормили. А самый маленький еще в люльке пузыри пускал. Отец семейства Лаврентий Григорьевич крестьянствовал. Земля, она требовала заботы не меньше, чем его пять мальцов. Земля и кормила, и поила, и одевала, и обувала.
Это утро было памятным. Провожали на германскую войну младшего брата Лаврентия Григорьевича. Поэтому в хате суматоха, возня. Случай такой, проводить на ратное дело следовало достойно, чтобы гости и солдат вспоминали застолье и родных добрым словом.
У сибирских казаков принято, что в армию идут со своим конем и собственным полным обмундированием. Все это стоило немалых денег. Но форс казака известен: где не допьет, не доест, не докурит, а сбрую справит с серебряными бляшками, седло кожаное со скрипом, а верного друга коня так откормит и вычистит, что прямо под венец веди. Молодца в армию собирали всей родней. Не подкачали. Не хуже остальных смотрелся парень. Даже лучше: чуб кучерявый непокорный так и выбивался из-под козырька фуражки и развивался на теплом шаловливом ветерке. Бравый вышел солдат.
- Не вовремя все это затеялось, - ворчал в усы Лаврентий Григорьевич, принимая у жены ведро с только что процеженным парным молоком.
- Верно, отец, - также озабоченно откликнулась Домна Михайловна. - Сенокос, а там уборка хлеба, да и дрова на зиму заготовить надо. Пара мужицких рук не помешала бы.
- Тятя, - дернула за штанину отца четырехлетняя Кланя, - война - это где, за рекой?
- Доня, это далеко, за горами, за лесами, несколько дней пути, отсюда не видать.
- Тятя, ты там был?
- Любопытной Варваре на базаре нос оторвали.
- Не лезь к тятьке, - одернула мать любознательную не по годам дочку. - Возьми пличку да задай курям пшена, а то вон как квохчут.
- Хорошо, бойкой растет. Учить бы.
- Ничего, девка и так вырастет. Нас с тобой никто не учил, живем же.
Весь день многочисленная родня Карыповых суетилась. Варили, жарили, пекли. Собрались за столом. Пили, ели. Потом дружно пели, плясали. Провожали служивого.
Маленькая Кланя на всю жизнь запомнила, как отец и его брат, обнявшись, стояли на шляху. Оба высокие, красивые, плечистые. Прощались.
Этим событием врезалось в память начало войны 1914 года. Пронеслись над чарышским селом Тигерек вихри февральской и октябрьской революций. Незаметно для девочки сменилась власть.
Однажды в их небольшой дом, под крышей которого раздавался плач еще одного младенца, зашел всеми уважаемый учитель Александр Александрович Пироговский. Зашел вроде бы как не по делу. И средь разговора об урожае, войне и обычных делах крестьян вдруг обратился к хозяину:
- Лаврентий Григорьевич, надо бы детей учить.
- Рад бы, да концы с концами еле сводим. Старшие дочки у людей мальцов няньчут.
- Кланюшку отправляй, вон она у тебя какая смышленая. Надо, надо, чтобы кто-то из семьи разбирался в новой жиз-ни. Сейчас новые измерения вводятся, вы с Домной Михайловной и знать ничего не будете. Непорядок.
- Какие измерения?
- А вот сейчас у нас фунты и пуды, а будут килограммы. Землю делите на десятины и ланы, а будут гектары. Холсты отмеряете аршинами, а введут метры.
- Это верно, Кланя у нас самая сноровистая, даже старшей дочке за ней не угнаться.
Так Кланя стала ученицей. Школа ей понравилась. В углу комнаты, где проходили занятия, висели иконы. Таких в доме не было. Сам учитель, его жена-учителка и помощница занимались с детьми со всем усердием. Занятия проводили с утра до вечера, отпускали только пообедать. Девочка быстро освоила сложение, вычитание, деление. Знания схватывала, что называется, налету. Правда, самая важная книга - букварь - была одна на пятерых учеников, один простой карандаш делился на троих, также на троих делилась и тетрадь. Все это ничего. Зато как интересно и увлекательно обо всем рассказывал учитель!
Но спустя какое-то время Кланя заболела тифом и слегла. Пришел учитель ее навестить.
- Ничего, Клавдия, ты способная, поправляйся и догоняй.
Поправилась. И вновь за учебу. С удовольствием слушала и делала уроки, писала буквы в тетрадку. Да только вот побежала как-то в школу, откуда ни возьмись выскочила огромная собака, бросилась на нее. От испуга или от чего другого Кланя снова слегла в постель с тифом. А учитель не оставляет, навещает:
- Давай, Кланюшка, поправляйся, на экзамены пойдем.
Как ни тяжела была болезнь, а отступила. Выжила девчонка. Поправилась и успела на экзамен. Конечно, сдала и получила подарок - полушалочек. Это был первый в ее жизни подарок. И первая настоящая радость.
Ну вот и до предгорных алтайских сел докатилась коллективизация. Хотя в конце двадцатых годов в деревнях существовали коммуны и артели, все равно новое брало верх. Молодежь объединял коммунистический союз. Вступила в комсомол и Клавдия. Крепкой и статной девушкой стала она. Красавица, две толстые, с руку, косы свисали ниже пояса. Парни и мужики оглядывались, если проходила мимо. Ее, работящую и сильную, направили дояркой на ферму.
Коров после зимы выгнали на пастбища, на первую зеленую траву. Удои по окончании отела увеличились. Прибавилось работы.
Клава поднялась чуть свет. На дворе было еще темно. Чтобы не разбудить домашних, потихоньку взяла два ведра, коромысло и вышла в переулок. Шла по тропинке, знакомой с детских лет. Дома вокруг стояли сонные. Тихо. Идти надо было в поле, где даже ночами паслось стадо коров, чтобы не заедали оводы и мошкара. Ступая босыми ногами по мураве, она даже своих шагов не слышала, только придерживала ведра, чтобы не гремели.
Поэтому от шума шагов за спиной вздрогнула, не оглядываясь, ускорила шаг. Кто-то не отставал. Потом поняла, что за ней, не отступая, ехали двое конных и один пеший, ведя своего коня на поводу. Нагайка у пешего болталась на боку и стучала о голенище сапога. Пригнула голову и подняла плечи, когда в тишине раздались слова:
- Ты коммунарка?
У Клавдии от страха свело челюсти и она вытолкала из себя:
- Д-да-а…
- Ты комсомолка?
- Д-да-а…
- Где контора сельсовета?
- Зачем вам?
- Мы не здешние.
- Рано еще.
- Ничего, разбудим.
Раздались выстрелы. И Клава, прижав к груди ведра и коромысло, перепрыгнула через плетень, попала в чей-то огород и, как дикий зверь, примечала искры пуль, отскакивающих от камня, торчащего из земли. Не разбирая дороги, на подгибающихся ногах полетела в поле. А в голове стучала одна мысль:
- Это они, они Гришу Деева, нашего комсомольца, убили, а теперь меня.
Прибежала на стан ни жива, ни мертва. Всполошившиеся доярки не могли успокоить девушку. А она ни плакать, ни слова вымолвить не могла. Кое-как всунула свои ведра одной из женщин и снопом повалилась на топчан. За день отлежалась. Но дрожь в коленках еще долго не проходила.
Вечером парни и девчата собрались за околицей на пляски, да старики их разогнали:
- Налетит Княженко, порубит, не дай Бог.
Молодежь беззаботно смеялась, а над Кланей подшучивала:
- Эх, ты, комсомолка называешься, а испугалась каких-то бандитов.
Потом все узнали, что отряд бандита Княженко загнали в горы и разгромили.
У Клавдии жизнь богата всякими случаями. Она как-то и не осторожничала. Было похоже, что эти случаи сама себе искала. Вышла замуж, спустя некоторое время после смерти ребенка сама ушла от мужа. Работы никакой не чуралась, ворочала ее под стать мужику. Косила, пахала, коня запрягала и возила грузы. Довелось поработать под землей, в Киргизии на селекционной станции. Второй раз вышла замуж. Не по любви, а лишь для того, чтобы выдали ей в сельсовете документы для переезда в другое место. Чувствуя, что детей ей не дождаться, без особой привязанности покидала насиженное место, перебиралась на другое. В Великую Отечественную войну работала в госпитале. Сдавала кровь для раненых. Воспитывала племянников, чтобы облегчить участь сестер, чьи мужья воевали на фронтах.
Только в 48-м году перебралась в Рубцовск. Здесь заводы поднимались большие, руки рабочие требовались. Она прямо с вокзала, прочитав объявление о приеме, направилась в отдел кадров АТЗ.
- В каком цехе можно денег подзаработать? - спросила кадровика.
- Только в скрапоразделочном. Но там тяжело, не всякий мужчина осиливает.
- Мужик не осилит, а баба сдюжит. Эй, - обратилась она к собравшимся в коридоре женщинам, которые тоже пришли устраиваться на завод, - кто хочет заработать? Давайте одной бригадой.
Откликнулись четыре такие же крепкие на вид женщины. Отправились в цех. Нашли его по описанию очевидцев: горы металла, поросшие бурьяном. Начальник распорядился:
- Рассортировать металл надо. Черный - сюда, цветной - на это место, сталь - здесь будете складывать.
У подножия этой горы сидели и дымили самосадом несколько рабочих. Посмеивались:
- Направили нам сильную подмогу.
- Не нравится, делайте сами, - не шутя, ответили женщины.
И принялись за дело. За несколько дней рассортировали металл. Работающая рядом бригада мужчин чаще только перекуры устраивала. Да продолжали шутить в их адрес.
В конце месяца выдали зарплату. Глянула Клавдия на кучку денег и разгневалась:
- Мы сделали всю работу, а мужики получили больше нас. Почему?
- Расценки ниже на кучу "навалом". Другое дело из вагонов разгружать, - нашелся начальник цеха.
На следующий месяц та же история. Хотя и разгружали женщины вагоны, а получили вновь меньше, чем мужчины.
- Не тот металл поступил на завод, - попытался выкрутиться начальник цеха.
Плюнула в сердцах на это дело и попросилась на конный двор мойщиком и грузчиком работать. Дали ей норовистого, серого в яблоках жеребца по кличке Пестик. Не всякий конюх мог с ним справиться. А Клавдия подошла и ласково так с ним заговорила:
- Ну, что, сынок, давай вставай на работу. Будем вместе жить. Ты вон какой, красавец, сильный. Помогай.
Бывало, нагрузит телегу деталями сверх нормы, а Пестик везет. Однажды колеса у телеги разъехались в разные стороны от тяжести металла, а конь тянет ее по земле.
Как-то к Клавдии подошел старичок. Сначала смотрел на нее, а потом не выдержал и произнес:
- Милая девушка, по технике безопасности какую тяжесть полагается женщине поднимать?
- Не мешай, старик, работать.
- А все-таки?
- Ну, до 20 килограммов.
- Так вы, дорогая, подняли барабан, который весит 45, а вон тот коленвал, что в телеге уже лежит, весит 75 килограммов.
- Ну и что?
- А то, голубушка, что не полагается женщине такую тяжесть поднимать. Запрещаю! Сейчас вы заводу нужны, а когда болеть будете, никто не поможет.
- Иди, старик, занимайся своим делом, - отмахнулась она от него, как от надоедливой мухи.
А потом узнала, что этот въедливый и вежливый старичок - заместитель директора по технике безопасности. И ох, как прав он оказался! Потом она не раз вспоминала его слова.
Вот такие разные люди встречались в ее жизни. Кому-то она благодарна за заботу и не оскорбительную жалость, кому-то не могла простить несправедливость. Так оно в жизни и бывает.
Дом Клавдии Лаврентьевны старый, еще довоенной постройки барачного типа. Маленькая комнатка обставлена незатейливо: стол, комод, шифоньер, кровать и диван. На стене висят портреты родителей, Сталина. В красном углу - иконы Христа и святых. На комоде - цветные портреты любимых внучатых племянников.
- А мне больше ничего не надо, - говорит бабушка. - Ко мне в гости ходят племянницы. Одну не оставляют. Заботятся.
Ну как же не заботиться? Одолевают болезни. То руки ломит, то ноги болят, то давление шалит. Но всегда говорит:
- А кому жаловаться? Хорошо, одна живу - никто не слышит, как ночами не сплю, ворочаюсь в постели, как ворчу на себя за неповоротливость. А как кто в гости придет - радуюсь. Всем близким посылаю молитвы, а для себя все повторяю "Господи Боже, Владыка всего мира видимого и невидимого. От Твоей святой воли зависят дни и лета моей жизни. Благодарю Тебя, премилостивый Отче, что Ты дозволил мне прожить еще один год".
Так в судьбе одной женщины, как в зеркале, отразились все повороты жизни страны. Будто перемешалось все - и вера в Бога, и вера в отца всего человечества, и вера в обыкновенного человека. Однако в смутное время пришлось жить. Когда-то будет счастье?
- Будет, будет, - отвечает Клавдия Лаврентьевна Карыпова. - Что живешь на земле - уже счастье.
[ Оглавление ]